Вот и сейчас, когда он солнечным майским днем шел учиться во вторую смену, он, едва ли не физически ощущал свою нелюбовь к этим вечно-галдящим и беспричинно-жизнерадостным сверстникам. Они бежали и семенили к школе, как и он, но делали это беспечно. И лишь иногда, когда кто-нибудь из них случайно встречал его взглядом, на секунду осекался и старался сразу отвести взгляд в другую сторону.
А между тем, нежелание Андрея идти в школу было вполне оправданным. Ничего хорошего его там не ждало. Годовая контрольная по математике была завалена, «два» в четверти выходило по английскому языку, за частые прогулы в школу уже вызвали родителей. Даже по любимому предмету – по литературе выходило «три», потому что Андрею было совсем не интересно читать эту фальшиво-патриотическую чепуху, а о действительно волнующих вещах преподавательница или понятия не имела или молчала. Вдобавок ко всему, предстоял очень неприятный разговор с классной руководительницей, преподавательницей математики, женщиной надменной и жестокой. Вызванные в школу родители всё не приходили.
Андрей поднялся на крыльцо школы. Там его чуть не сбила с ног толпа вырвавшихся с криками из дверей первоклашек. Он подождал несколько секунд и зашел внутрь. Предстояло первое испытание. Дверь из вестибюля в коридор для входящих была еще закрыта, а все скамейки по стенам к этому времени обычно были уже заняты. Оставаться в центре помещения без дела было небезопасно, могли пристать старшеклассники. Но ту Андрею, можно сказать, повезло. Зайдя в вестибюль, он обнаружил, что компания старшеклассников уже нашла себе занятие. Четверо парней окружили одного маленького щуплого паренька, ровесника Андрея, и медленно, со смаком издевались над ним.
Они крутили ему уши и нос и пинали коленями, приговаривая при этом: «Хочешь сливу? А сайку?» Парнишка слабеньким, но хриплым голосом периодически упрашивал своих мучителей: «Ну не надо! Не надо! Не бейте! Ай! Больно!» Находящиеся в вестибюле школьники не замечали этой картины, предпочтя добровольно не становиться следующими, а бабки-уборщицы были то ли слепые, то ли равнодушные, но, как правило, тоже не вмешивались в подобные экзекуции. В общем, надеяться парнишке было не на кого. Он был постоянной жертвой подобных компаний, и из всех ровесников Андрея ему всегда доставалось больше всех. Андрей знал его, у него не было отца, а мама, добрая женщина, с отчего-то грубым хриплым голосом, даже как-то назвала Андрея лучшим другом своего сына и угостила шоколадной конфетой. Звали паренька Сережей, но все еще с дворовых времен называли его Сергейкой. В школе его знали все, и это служило мальчику плохую службу. Если какой-то другой их безымянный ровесник еще имел шансы отвертеться от подобных домогательств, то Сергейке это не удавалось никогда. Его мучили все и всегда. И вот сейчас он получал очередную порцию ежедневных мучений.
На перемене его чувство тревоги растворилось в общей суете и шумихе, но как только прозвенел звонок, оно отдало тупой болью в сердце и зазвенело в голове еле-ощутимым, но постоянным фоном. Второй урок был рисованием. Абсолютно бесполезная трата учебного времени и нервов учеников. Почему вот этой круглой отличнице за ее мазню всегда ставят «пять» (а то и «пять с плюсом»), и учительница все время делает такое умиленное лицо, а вот этому троечнику, да хоть бы и ему, Андрею (хотя, конечно же ему это безразлично), за такую же мазню – не выше «четырех», да еще с таким кислым лицом, как будто лягушку в рот взяла. Так бы он думал всегда, но не сегодня, не сейчас. Ему срочно необходимо было отвлечься и перестать нервничать. Он взял в руку карандаш. Задание было как всегда крайне-общее – рисуй, что хочешь. Провел пару линий. Не то. Отложил карандаш, взял черную ручку, которую на всякий случай всегда таскал с собой в пенале, и ткнул ею наугад в толстый картонный лист. Что дальше? Не важно! Надо отвлечься от своего волнения, а то сердце того и гляди выпрыгнет из груди. Пусть рука сам рисует, тут главное думать о другом. И тут Андрей случайно вспомнил, как года два назад, лёжа в больнице с желтухой, стал общаться c лежавшим в соседней палате Сергейкой. И что тот сильно впечатлил его, когда показал свои рисунки. Они были, как раз, нарисованы черной ручкой, четко, с очень резкими тенями. Это были рисунки на совершенно разные темы. Но главное – они действительно были красивы. Манеру рисовать контрастные тени он тогда перенял у Сергейки, но красоту..
Андрей вспоминал те рисунки, и, что, кажется, именно тогда мама Сергейки назвала его лучшим другом своего сына и угостила конфетой, а сам все водил, водил ручкой по листу. Время пролетело быстро, и Андрей совсем забыл про свою тревогу. Когда он закончил рисовать, на листе была изображена ночь. Луна утопала в черных облаках, и желтый свет ее выхватывал из темноты не то гору, не то утес, на котором абсолютно четко выделялся силуэт креста. Андрей сам удивился нарисованному. Он смотрел на рисунок, и что-то смутное опять начало шевелиться в его душе, как будто память о том, чего никогда не было. Но это что-то то и дело ускользало. Листок выскользнул у него из рук, заставив забыть об ощущениях: один из забияк одноклассников воспользовался странным забытьем Андрея и вытащил лист у него из рук со словами: «Смотрите, что он тут нарисовал! Хе-хе! Да еще ручкой!». Учительница забрала листок у не в меру шустрого одноклассника, вытянула перед собой, прищурилась, потом посмотрела на Андрея, опять на листок, и сказала с кислой миной: «Что это за кладбищенские мотивы? Ты бы еще церковь рядом нарисовал!». «И вампира! Ууу!!» — выкрикнул кто-то из класса. Все начали неохотно смеяться. Андрей ощутил резкий прилив ярости, его сердце опять зачастило, а в душу медленно, но уверенно опять стала заползать тревога. И еще что-то. Мерзкое, но неотвратимое.
Следующий урок был математика. Весь класс стоял у порога в кабинет. Классная руководительница не пускала никого, кроме дежурных по кабинету до звонка. Все стояли с открытыми учебниками и что-то повторяли. Слишком свежа еще была память о том, как в конце прошлой четверти любимая классная руководительница устроила всем показательную проверку домашних заданий с оценкой в журнал и небольшую проверочную работу, и как посыпались у всех казавшиеся уже стопроцентными четвертные оценки. Андрей стоял немного поодаль от всех, без учебника вообще. Он еще загодя, вчера вечером, принял позицию не бежать за ушедшим паровозом и не пытаться судорожно за один два дня выучить то, что не выучил за целый год, и в этом смысле он чувствовал себя гораздо свободнее остальных. То и дела он ловил на себе обреченные взгляды одноклассников.
Прозвенел звонок, наступила тишина. На лестнице раздалось грубое цоканье каблуков. «Идет! Идет!!» — зашептались одноклассники. В проходе появилась классная руководительница. Она подошла к двери и, отперев ее, встала сбоку. Ученики стали заходить в класс, Андрей плелся последним. «А тебе, Колосов, как всегда отдельное приглашение требуется? Давай живее!» сказала она, обращаясь к Андрею. Дав всем время рассесться и приготовиться, она еще долго делала вид, что копается в каких-то своих бумагах. Она была словно кошка, поймавшая мышь, и не торопилась с этой мышью разделываться. Открыв медленно журнал, она пробежала глазами по нему, словно мысленно приводя что-то в соответствие, удовлетворенно хмыкнула и сказала: «Ну, проверим домашние задания.» И с особым удовольствием добавила: «Оценка в журнал!». Проходя по рядам, она сверяла ответы учеников с правильным ответом и напряженно хмыкала каждый раз, когда они совпадали. Все уже были готовы на этот раз, и она проходя дальше по рядам, все отчетливей это понимала. Наконец, у кого-то на задних партах ответ не совпал, и она приглядевшись, просияла: «Так, «два» в журнал!». Андрей подумал, что это не справедливо: почему, если решено верно, то – ничего, а если с ошибкой – то «два в журнал»? Так сейчас думали все, но никто не задавал вопросов: у одних уже проверили и – ничего, а другим не хотелось навлекать на себя беду. Вскоре она дошла и до Андрея. У того, естественно, нечего не было сделано, и учительница тут же заявила об этом во всеуслышание: «Где твоя домашняя работа, Колосов?» Андрей тихо ответил: «Нету». «А где она? Где хоть какое-то решение?? Тебе что – наплевать на предмет? А?? Отвечай!» Андрей молчал. Учительница разошлась еще больше: «У него две двойки в четверти выходят, а он в носу ковыряет! Да тебя вообще на второй год оставят за неуспеваемость! Сидит где-то в своих мыслях, ни черта не делает!! Прогуливает уроки, слоняется где-то по полдня! Чего молчишь? Отвечай: где домашняя работа?!!» Андрей по-прежнему молчал, а учительница все не унималась, щеки ее стали аж бардовыми: «Я вызывала твоих родителей в школу, где они? Ты что молчишь? Может, ты — дебил, а, Колосов? Может, тебе в спецшколе надо учиться? Почему я уже год твой классный руководитель, а родителей твоих до сих пор не видела? А? Всех видела, а твоих – нет! У тебя есть вообще-то родители, Колосов? А? Может, ты сирота бедная, а? Так надо тогда тебя в детдом отдать. Слушай, Колосов, а может ты и вправду, дебил? Тогда это все объясняет. Нет, ну скажи сам-то, неужели ты нормальный? Ты же идиот, Колосов, дегенерат, тебе учиться бесполезно, тебе лечиться надо» В классе стали раздаваться редкие сдавленные смешки. Преподавательница продолжала: «Ну признайся сам, что ты дебил, сажи всем: «Я, Колосов — дебил» с тебя и спрашивать никто не станет, как с нормального» В классе раздался осмелевший голос давешнего забияки: «А он еще кресты ручкой рисует!» На лице учительницы вдруг на секунду показалась неуверенность, даже страх, но потом она возобладала над собой и с удвоенным остервенением, даже коварством взялась за старое: «Ну так что. Колосов? Признаешься нам?» Андрей стоял возле своей парты, опустив голову, лицо его было бледным, внутри творилось что-то невообразимое. Он молчал, чувствуя на себе ее издевательский взгляд. «Ну что, все молчишь?» — не унималась классная руководительница – «Тогда о товарищах своих подумай, о том как ты портишь их ряды своим видом и поведением» Пронять Андрея этим было невозможно, и он знал это точно, но тут речь классной руководительницы приняла неожиданный поворот: «… или о том, что из-за тебя весь класс может пострадать». Тут «весь класс» напрягся, никто не ожидал такого резкого перевоплощения из зрителей в участников. «Ведь я из-за тебя, да, из-за тебя, Колосов, поставлю всему классу «единицы» » Тут у всех екнули сердца: единица в конце четверти снижала четвертную оценку минимум на балл. Начали появляться первые несмелые реплики с мест: «А нам-то за что??» Учительница, не моргнув глазом (продолжающим издевательски смотреть на Андрея), ответила: «За то. Что у вас у всех списано под копирку!» Голоса в классе стали активнее: «Ничего не списано! Почему списано? Не списано! С кого?» «С Курехиной.» — спокойно ответила преподавательница. Наступило временное замешательство, видимо действительно, львиная доля решений была скопирована с решения той самой круглой отличницы, риск испортить четвертную оценку был чересчур велик. Тогда возмутилась сама Курехина: «А мне-то за что??» «За то, что дала списать» — так же спокойно ответила учительница. «Ну так что, Колосов? Признаешься в истинных причинах своей неуспеваемости? Или пусть класс «подтягивается» за тобой?» Андрей стоял, еле справляясь в внутренним напряжением, даже если бы он сейчас захотел что-то сказать, это едва ли бы вышло. «Ладно, выйди пока в коридор, постой, подумай. Я уверена, ты примешь правильное решение». Андрей бесчувственными ногами потащился к выходу из класса. Учительница закрыла за ним дверь.
Он стоял в коридоре, где гуляли легкие весенние сквозняки и слышались звуки запрещенной во время занятий беготни по коридорам и чьи-то смешки. Но все это было сейчас хоть и ближе чем его класс и классная руководительница, однако бесконечно далеким, словно из другой вселенной. Его ноги не то тряслись, не то гудели. В голове стоял шум, сердце лихорадочно колотилось. Постепенно естественный, природный мир стал вытеснять наполнивший Андрея хаос, весна, играющая квадратом окна в реакреации, неумолимо захватывала его мысли и чувства, и. в конце концов, он смог успокоиться и не думать о случившемся.
Когда перед самым концом урока дверь из класса открылась, из нее потянуло чем-то противоестественным и чуждым его человеческому сознанию. Надменный голос классной руководительницы пригласил его в класс: «Заходи, Колосов… Ну что ты решил? Понял, что плохо отдаляться от коллектива? Ну скажи нам уже чего-нибудь, да иди садись на место» — она повернулась к нему спиной и, массируя себе виски, про себя прошептала: «… как устала-то, господи…» Когда она обернулась назад, Андрей стоял все там же, на него были направлены ожидающие взгляды всех одноклассников. Он медленно, на прямых ногах повернулся в пол оборота к ней и, чеканя каждое слово, хриплым голосом произнес; «Я – не дебил. Я человек. И я не позволю себя оскор… унижать. Ставьте что хотите, кому хотите. Мне это уже все равно.» У всех присутствующих вытянулись лица. «Что-о? Что ты сказал? Ах ты мерзавец! Ты еще будешь меня носом тыкать! Останешься к чертовой матери на второй год! Вылетишь вон из школы! Я лично этому поспособствую!! Всем — «два» в журнал!! А ты пошел вон отсюда!!!»
Андрей машинально захватил из парты свой портфель, и, ничего не слыша, вышел из класса. Прозвенел звонок.
Он не помнил, как спустился по лестнице. Внизу он сел в вестибюле на свободное место. От столовой пахло супом и выпечкой, носились школьники. Он просидел всю перемену, после звонка он почувствовал, что хочет в туалет. На первом этаже мужского туалета не было, и Андрей решил подняться по лестнице для спускающихся на второй этаж, к первоклассникам. На встречу ему сверху спускалась группа десятиклассников в нелепо перешитых школьных пиджаках, утыканных значками буквой А в кружочке. Они всегда напоминали ему клоунов, и он не понимал, зачем эти взрослые парни добровольно себя уродуют.
Как водилось по неписанному школьному этикету, Андрей прижался к стенке, чтобы пропустить старшеклассников. Большая их часть уже прошла мимо него, когда один здоровенный парень с ходу двинул Андрею левой рукой в челюсть. От неожиданности он даже не почувствовал боли, только стук кулака и затылка о стену говорили, что это был сильный удар. Старшеклассники спустились, даже не обернувшись, как будто, бить по лицу поднимающихся не по той лестнице для них было нормой. От обиды Андрей даже не минуту забыл зачем и куда он шел, но потом вспомнил и дошел-таки до туалета. На обратном пути он был уже зол, и вот такие пощечины терпеть не собирался.
Он спустился в гардероб, по привычному недосмотру уборщиц, незакрытый. Самих уборщиц тоже не было видно. Из-за открытой двери столярной мастерской доносились чьи-то голоса и визгливые крики. Андрей снял с гвоздя свою сумку с обувью и начал переобуваться. Вдруг в отгородку его класса с игривыми криками «а! а!» влетел Сергейка и чуть не сбил Андрея с ног. В руке у Сергейки была метла, за ним бежали его одноклассники, тоже с метлами. По-видимому, у них намечалась уборка территории, и они забежали за верхней одеждой, у кого она в это теплое весеннее время она еще была. Сергейка схватил через перегородку свое пальто и спрятался за Андреем от атаки метлами со стороны своих одноклассников. Те посмотрели на суровое лицо Андрея, и, решив не связываться, вышли из гардероба. Сергейка встретился взглядом с Андреем и улыбнулся, потом резко соскочил и вылетел из гардероба вслед за парнями. Андрей переобулся, положил сменную обувь в пакет. В это время в вестибюле раздался очередной визгливый крик, и Сергейка, уже без метлы, опять влетел в гардероб, спасаясь от своих преследователей. Парни, бежавшие за ним, остановились у гардероба и дальше не пошли. Сергейка же, опять налетел уже на выходящего Андрея, и снова, чуть не сбил его с ног. Андрей развернулся и ударил Сергейку кулаком по лицу. Раздался шлепок, и Сергейка прислонился рукой к ударенному месту. Улыбка на его лице прошла и сменилась каким-то удивлением и болью, он своим хриплым голосом спросил у Андрея, глядя ему в глаза: «За что??» Андрей всегда немного стеснялся общаться с Сергейкой, считая его, как это принято называть «неблагополучным» ребенком. И сейчас, когда Андрей не находил в себе сил сдержать свое раздражение и злость, мысль о том, что «он не должен с Сергейкой разговаривать, чтобы никто не думал» только подхлестнула его ярость, и он вместо ответа обеими руками толкнул парнишку в грудь и выпустил утробное: «Уйди!». Сергейка полетел вниз и ударился спиной о гвозди: «Ай! Ай!!» Сейчас ему действительно никто не мог помочь. И больше не пытаясь что-то спросить или сказать, он просто заплакал от боли. Плакал он и раньше, и до этого. Но то была просто реакция изведенного человека. Сейчас это было тихое рыдание отчаявшегося человека. Его тонкие плечи вздымались, а хриплый голос искажался рыданием. Андрей понял, что для Сергейки он совершил предательство. Не в силах больше ни смотреть на это ни что-либо изменить, Андрей быстрым шагом вышел из школы.
Ноги сами несли Андрея, словно под горку. Светило яркое солнце, зеленела листва. На улице шумно играли дети. Андрей понятия не имел, куда он идет. У него было тяжело на душе, в глазах его стояли слёзы.
P.S. О смерти Сергейки Андрей узнал уже будучи далеко за тридцать. Ему рассказала соседка. Андрей сильно расстроился, но сил сходить на похороны он в себе так и не нашел.
© 2000–2012 NoNaMe