Хроника пропавшего бомбардировщика - продолжение

Доныне была все это лирика. Теперь наступило время физики.
Вернувшись из разведрейда к обломкам СБ, долгими зимними вечерами мы стали размышлять, что к чему. Разложили у меня дома на домотканом половичке останки стрелка и тщательно осмотрели все повреждения. Скелет на полу смотрелся в домашней обстановке довольно дико, но обследование не заняло много времени и подтвердило, что катастрофа стала фатальной для всего экипажа — выжить невозможно. Мы и не предполагали, что несколько ошибались в своих первоначальных выводах, забыв о ситуации,когда "живые позавидуют мертвым"...

К теме СБ вдруг проявили интерес и "сухопутные" мои коллеги. Это с одной стороны придало сил и вывело к успеху, а с другой стороны — к безутешному выводу: копай сам и со своей командой, чтобы потом не жалеть ни о чем...
Итак, по итогам разведки мы имели точное местопадение бомбардировщика СБ2, останки одного из членов экипажа, засушенный планшет с документами, записями и книгами, подробную фото- и видеосъемку места катастрофы.
Планшет был замочен в таз воды на трое суток. По их прошествии стало понятно — бумаги выжили...

При острожном разборе размякшей и размокшей до постраничного состояния бумажной кипы стало понятно — перед нами лежал планшет авиационного техника звена.
Убрал корки распавшегося на кожаные ремки планшета. Стал понемногу разделять бумажную бурую массу, отмытую от комьев перегноя, на некие части. В руках оказались две книги — хрестоматия по русскому языку (младшие командиры перед ВОВ сдавали так называемый командирский минимум, в число которого входил и ряд литературный произведений: да-да, и "Муму" тоже, просьба не ржать!) и еще какая-то художественная общеразвивающая книга, не относящаяся к теме авиации. Кроме того, в планшете нашелся блокнот для записей, в котором фамилии летчиков и техников экскадрильи соседствовали с техническими записями по самолету СБ и по авиатехнике вообще. Но главное — обнаружился номер полка — 80 бомбардировочный авиаполк, базировавшийся на аэродромах Кегостров и Ягодник у Архангельска. Этот разброс аэродромов неудивителен: в пределах Архангельского аэроузла к 1941 году находилось шесть полноценных аэродромов с грунтовыми и деревянными взлетно-посадочными полосами... Кроме этих бумаг были еще какие-то записки на отдельных листках, не дававшие никакой привязки.
Бумагу, хрупкую даже в размокшем виде и прослоенную корнями, приходилось осторожными движениями расслаивать прямо в воде. Иначе было ничего не сделать. Временами меня брало отчаяние. Я оставлял эту бумажную хирургию и возвращался лишь, когда успокаивался. Дело помалу начинало двигаться дальше до очередного приступа бессилия. Сгнившая и перепревшая бумага ломалась на жалкие кусочки, безвозвратно губя информацию, заключенную в карандашные росчерки...
На снимке, не относящемся к описываемому периоду, видно, что собой представляла шарада из планшета авиатехника звена СБ.

Моя команда терпеливо ожидала конца этой бумажной возни. Иногда мы собирались, разрисовывая схему падения бомбера в попытках найти вектор силы, выбросившей экипаж из самолета. По аварийным делам в ЦАМО мы знали, что летчика при ударе самолета оземь в густом лесу иногда вышвыривало вместе с креслом на 150 метров. А такой расклад нас приводил в состояние глубокой и напрасной задумчивости. Моя идея разграфить район падения бечевой на квадраты и чесать тайгу сплошняком вызывала здоровый скепсис... Тем не менее мы жили надеждой отыскать летунов. Торопили дни и погоняли месяцы...

Самолет являлся нам во снах. Фамилии экипажа вдруг всплывали в этих сновидениях и мы пытались увидеть в них некое здравое зерно. Словом, бредили бомбером по полной программе...

Однажды при разборе хрупкого блокнота для записей меж страниц я нашел голубой конверт. Девочка Саша с Орловщины в сентябре 1939 года писала своему дяде Сергею Ивановичу Кирющенкову в кисловодский санаторий. Теперь у нас появилась четкая точка опоры в поиске фамилий членов экипажа. Маленькая ариадна по имени Саша из шестидесятилетней дали бросила нам свой волшебный путеводный клубок. И мы пошли по ниточке, оттолкнувшись от четкого понимания — искать в архиве следы техника лейтенанта 2 ранга, техника звена 80 БАП (который в Зимней войне станет орденоносным). Поскольку асом архивной работы в том время в Архангельске был Игорь Ивлев, то он со своей командой вплотную занялся этим непростым и хлопотным делом. Мы же стали планировать большой рейд к СБ на начало осени, когда дождей еще нет, осень — золотая, а гнус — пропал. Но расклад вышел иным... И парашютики с СБ (такой как на снимке) достались не всем.

Работа в ЦАМО была проделана огромная. Выяснилось, что никаких документов по пропавшему экипажу в фонде 80бап нет. Следы бедолаг совершенно случайно обнаружились в историческом формуляре полка, в документе, отношения к учету потерь никакого отношения не имеющего. Это такая полковая легенда, в которой зафиксирован боевой путь подразделения. И только. Но кто-то карандашом на полях пометил: "17.12.1939 пропал без вести (погиб) экипаж Каралкина. Командир старший лентанант командир звена Георгий Васильевич Каралкин, штурман звена старший лейтенант Александр Николаевич Сафонов, стрелок-радист младший комвзвод Ян Григорьевич Комаричев, техник звена старший лейтенант Сергей Иванович Кирющенков". Дату гибели последнего по алфавитной картотеке уже знали — именно 17.12.1939. Все сошлось. Оставалось только найти тела остальных членов экипажа и родственников всех четырех сталинских соколов... Из документов мы поняли, что шла война, спешка и торопежка были страшные, на мелочи сильно не обращали внимания, учет пропавших велся отвратительно, все подчинялось срокам и человеческая жизнь стоила не дороже стреляной гильзы...

На снимке видно, по какому туннелю на тот свет пошли Комаричев и Кирющенков...

С родственниками Кирющенкова все было просто и легко. Я не стал писать долгие запросы на Орловщину в Навлю (адрес зщначился в письме племянницы Саши) и просто позвонил в Навлинский райвоенкомат. Начальник РВК оказался парнем боевым, майором-афганцем, который спустя ВСЕГО ЧАС привез к себе в кабинет родственников Кирющенкова и я имел честь с ними объясниться по поводу судьбы их дражайшего Сергея Ивановича... Все, что они знали о нем: пропал без вести в Финскую кампанию. И вот он вернулся на родную землю запоздалой вестью, именем из голубого конверта, найденного в куче гнилой бумаги среди обломков самолета в нехоженной тайге..

Наши предвкушения пройтись золотой осенью по рдяной от листвы и солнца тайге не сбылись. Наши архангельские и северодвинские товарищи по поиску решили не тянуть время, а отправиться раскапывать самолет по лету. Конечно, узнать это было малоприятно. Ну не предъявлять же авторские права на кучу битого дюраля?! Моя команда к такому обороту не была готова — люди были заняты по основной работе, но беспардонное решение восприняли стоически: пусть повезет, ИЩУЩИЙ ДА ОБРЯЩЕТ! Мне же оставалось поступить самым адекватным способом: не можешь предотвратить — возглавь.
И вот жарким июльским днем, когда температура зашкаливала далеко за плюс 30 градусов, мы прибыли к исходной точке пути на заветном километре Онежского тракта. И пошлепали вместе с нашими полупроводниковыми фуфологами к обломкам, глотая жирных комаров. Только вместе с паранормальщиками в этот раз увязалась еще и ясновидящая. Мне было совсем не до смеха... Сами-то скажите — чего тут смешного: свора одержимых пополам с сумасшедшими пошли за костями в тайгу... Оссподи! Но все приколы были еще впереди.

Дурак я был кругом. А кроме того, нагрузил свой рюкзак так, что дойти до места попросту и не мечтал. Тупо переставлял ноги, стараясь не упасть на осклизлых деревягах. Духу хватало на двадцать минут ходу, потом с западенной глоткой валился "ермаком" на ближайший пень и отдыхивался, не вылезая из лямок. Комары зудели тучами! Дело шло к полуночи, но белые ночи — это незоходящее солнце. Температура все так же держалась на уровне плюс 30 градусов. Пот, стекая с морды, хлюпал в болотных сапогах... В рейд шел по-мясноборски — все мое ношу с собой, без скидки на расстояния и условия. Вот и огреб охапкой. Сейчас вспомню, что тащил с собой буханки хлеба, а не сухари, так не поленюсь покрутить пальцем у виска. (В первый поход на Фронтъ под Мостки моя команда тоже совершенно искренне тащила, треща спинами, разный хабар, в том числе и посуду из нержавейки бронебойной толщины).
К 2 часам ночи мы достигли избы братьев-охотников. Река Сюзьма снова сумела поразить нас: она была похожа на лесной ручей среднего разлива. Вброд перешли ее с радостью, чуя живую прохладу веселой воды. Побросав рюкзачи, немедленно искупались и завалились спать на открытом воздухе — и на хрена я снова волок палатку?
Наутро, спустя три часа ходу, мы снова были у обломков СБ. Все лежало так же, как осенью, лишь тайга звенела, окутавшись в солнце и зеленя...

На месте хвост бомбера. На месте искореженный центроплан. Винты точат там, куда их воткнула инерция катастрофы. Даже угли осеннего костра и те лешаками не растащены на зубной порошок...

Место в чистом солнечном освещении смотрелось как-то по-иному. Вот разлом фюзеляжа, где наши Комаричева.Но где сам Кирющенков, бросивший нам зов из вечности? Где Каралкин и Сафонов? Лес молчал, отделываясь кукушечьим покликом и птичьими посвистами...

Мешки, взятые впрок не обманулись в своих вместительных надеждах.

"Сто третий" движок лежал там, где хряпнулся в декабре 1939 года.

Винт тулился неподалеку, отлетев нахрен вместе с редуктором...

Вскоре наиболее вкусная по вещам часть справа по ходу падения машины была тщательно взрыта. Но следов экипажа не обнаружено. Я с минаком кружил впереди самолетного хлама, понимая, что ребята лежат, скорее всего, где-то далее по ходу крушения машины. Их должно было выкинуть из бомбера, как камни из пращи.

Я, пардон, вас поправлю..Навля-это Брянская область.Впрочем в 1939 была наверное Орловской.

Совершенно верно! Навля — теперь Брянщина, а до войны — Орловщина. Вот с Орловщины-то и оказался родом Ян Комаричев, стрелкач бомбера. Так что в погибшем экипаже служили два земляка. Спасибо за поправку — зарапортовался...
На снимке: перед обломками шарить шуршалом было бессмысленно — металл глушил всякую надежду и выдвигал в атаку саперные лопатки со скобами в качестве копательного инструмента.

Наша ясновидящая сделала попытку паранормальными методами обнаружить останки людей. Ее пассы снимали на видеокамеру наши полупроводниковые фуфологи. Взрослая женщина с заклинаниями и подвываниями каталась по траве, разводила руками, наводила тень на плетень и вообще вытворяла черт-те что на страшном месте гибели четырех людей. Фраза типа "дух леса, скажи мне, где они?" была одна из самых переносимых... Все остальное было чистой воды аферой, низменным шарлатанством и самолюбованием, крепко привинченным к удобному поводу для саморекламы. Эта дама пропиарилась так, как политикам не снилось — натурально, на мертвечине... И вот устроив этот гадкий спектакль, тетя показала рукой в неком направлении: "ОНИ — ТАМ!" После чего засобиралась с оператором в обратную дорогу. Мол, копайте, я все вам указала... А указала она в вовсе нелепое место. Там ничего не было и по механике разброса обломков и быть не могло — ни одной заклепки с самолета туда не закинуло...
Дело шло к сумеркам, на дворе стоял второй час ночи, когда все нормальные люди спят. Народ следопытский., отужинав, прикорнул в подобии сруба сложенного из сушняка-валежника, перекрытого полотнищем. Я же кружил и кружил на "острие" выброса обломков, монотонно ковыряя один кусочек за другим — дюральки, железки, патроны, тросики, плекс... Ничего похожего на останки людей или вещей, приближенных к телу авиатора.
Час, другой, третий... Монотонное занятие с потными наушниками на ушах, набрякших от постоянного звона. Народ похрапывает в белой ночи. Спать я не пошел принципиально: ЗАКУСИЛО НАПРОЧЬ. Бывает, ребята, такое остервенение... Звон, щуп — металл, не то... Звон, щуп — металл — ерунда... Звон, щуп — металл — фигня... И так часами. И вдруг — кусок кожаного реглана, из которого я в целости и сохранности вынимаю бомбардировочный прицел!

Реглан, отяжелевший от сырости, сохранился очень неплохо — только нитки сгнили. В него практичный штурман Сафонов и завернул дорогой прибор ПБП на время перелета на войну. Эта вещь лежала в кабине рядом со штурманом, а, значит, и он сам должен быть где-то рядом! Я продолжил свое монотонно-рутинное кружение между елей, прочесывая лес метр за метром. Сумеречного света белой ночи хватало, чтобы видеть поле деятельности.

Потом на страшный звон минака поднял бронеспинку кресла пилота! Без сомнения, я был близок к разгадке! Надо ли говорить, что творилось на душе после стольких месяцев раздумий, поисков, сомнений, испытаний, находок и разочарований. Я чувствовал себя идущим по языческому лабиринту, но верный путик в нем угадывал не я, а лесная сила, ведущая меня между неведением и обретением истины. В эти минуты я отчетливо понимал, что сам не решаю ничего — делаю то, что должен был сделать, придя в эту тайгу.

Времени я не замечал. Наворочал разрытых мхов, как медведь в сытном муравейнике. Полпятого утра под щупом в очередной раз хорошенько скрежетнуло. Запустил руки в мох, раздвигая еловые корни и... вытащил кусок тряпки, потом горсть переломанных костей, деталь парашютной рамы... Это был пилот! Бронеспинка вынесла его из ломающегося самолета, протаранив приборку, штурвал, остекление и прочий металл. Человека изуродовало так, что в теле не осталось ни единой целой кости, а все осколки были не длиннее спичечного коробка да и то расплющены силой удара. От него лопнули даже парашютные лямки. От летчика не осталось фактически ничего, кроме кровавой мешанины...
Полчаса спустя нащупав и штурмана в двух метрах от пилотяги, понял, что его тоже размесило в хлам. Речь не шла о скелете — это был набор ломаных косточек. И Каралкин, и Сафонов лежали в 8-10 метрах от самолета, выбитые из него при ударе бомбера о деревья.
Я крикнул ребятам в ночь "НАШЕЛ!!!", сел на валежину и заплакал. Прорвало...

Народ проснулся, подтянулся, подивился и уговорил меня больше пока не копать до полного света. Дело, собственно говоря, было сделано: пилот и штурман найдены, а техник — где-то тут, возле обломков. Залез в сруб-шалаш и намертво уснул. А когда бодрость телесная разлепила мои веки, коп был в полном разгаре и кое-каких замечательных вещей мне не досталось. Где они сейчас — у меня не спрашивайте, не знаю. Отношения к ним не имею.

Откопав то, что осталось от пилота и штурмана, сосредоточились на площади возле обломков и на них самих. Только там мог покоиться техник звена Кирющенков.


Вскоре окрестности СБ были тщательно перепаханы: мох свернут ковром и унесен в сторону, а земелька археологически взрыта, хоть картохи сажай! Перевернули двигатели, передвинули крупные части самолета, растащили дюралевые завалы... Ничего. Где ж ты, Сергей Иванович! Собирайся на вечный покой, хорош в прятки играть...

Посреди дела с неба посыпался грибной дождичек, пару раз сердито громыхнуло, но народ было уже не унять. РЫЛИ!!!

Как часто и бывает, пропавший человече отозвался на наши мысленные заклинания. Обычно в таких трудных случаях безотказно действует "предложение": мол, давай уж, выходи к людям, хорош тут валяться, дома тебя заждались, а то так и останешься лесной грязью...
Сергей Кирющенков нашелся вот на этом месте, сбоку, справа от фюзеляжа. Когда сняли с останков мох и слой прелых листьев, поняли, что техник звена после катастрофы остался жив...

Возле останков Кирющенкова нашли две вскрытые ножом банки мясных консервов, два вскрытых и размотанных бинта из индивидуальных пакетов. Человек остался жив после падения бомбера в лес. Удар, возможно, смягчило то, что Кирющенков, сидевший в хвосте СБ, куда обычно сажали "пассажиров", телом влетел в тулово стрелка-радиста. Во всяком случае, у техника была "лишь" сломана ключица и нога. Это не те ранения, от которых погибают мгновенно... Какое-то время Сергей ползал среди обломков самолета, залитых топливом и маслом, разыскал НАЗ, бинтовался, ел, ждал помощи... Погода была по зимним меркам терпимой, вечерний снежок мягко укрывал место катастрофы...
Когда умер Кирющенков, осталось неизвестным. Мы нашли его останки в тряпках куртки-технички на "молниях" лежащим навзничь, раскинувшим руки крестом. На руке Сергея были серебряные часы... Есть поверье, что они останавливаются в минуту кончины их хозяина. Никто не расскажет об этих последних минутах обреченного человека, лежащего раненым в диком лесу безо всякой надежды на помощь...

Вот, собственно, и все.
Родственников не удалось найти только у штурмана Сафонова, уроженца ярославского Углича. И мы до сих пор не знаем, как выглядел он, погибший в бомбере первым.
Экипаж бомбардировщика был похоронен в июне 2000 года на Вологодском кладбище в Архангельске.

Поначалу над братской могилой авиаторов стоял деревянный крест, но через год поставили каменный памятник с лопастью.

Рядом с могилой экипажа СБ — кладбище Антанты и афгано-чеченский мемориал. Местор людное и памятное. В Архангельске оно так и называется — Площадь Памяти.
17 декабря наша команда по традиции собирается здесь, "у летчиков". Приносим цветы, отдаем почести парням, выпиваем по коробке сока. Раньше клали к памятнику краюху хлеба и ставили стопарик с наркомовскими (которых экипаж СБ так и не успел узнать), подсыпали "беломорин", но теперь — только шоколад. Авиация все-таки, не какая-то там портяночная пехтура... Этот день для нас особый — соединяет общностью памяти о дорогах, испытаниях, напрягах, памятью о незабываемом.
В этом году исполнилось 70 лет со дня гибели "наших летчиков"...

Хотелось бы на этом поставить торжественное и многозначительное отточие. Но с успокоением праха экипажа оставался открытым вопрос с обломками самолета. Их сохранность звала к новым, уже музейно-экспонатным дерзаниям. Что-то успели вытащить в Северодвинск в поисковый музей. Но у самого СБ оказалась злая и несправедливая доля. В 2005 году к тем местам уже начали подбираться леспромхозовские руки — пилили зверски, сплошняком, оставляя деревянные пустыни позади.
Наняв "буханку, я с товарищем поспешил вывезти уникальные звезды с крыльев и бортов бомбера. Но уже за несколько километров до самолета стало понятно, что мы непоправимо опоздали.

В округе ревели бензопилы, рокотала техника. Дикий пейзаж вдруг переменился и стал неузнаваем. Следы тяжелой техники вели к обломкам, среди которых валялся поверженный пришельцами крест, поставленный нами в память о погибших. Лесорубы хищнически разбирали самолет на металлолом. Ладно бы это! Они, наткнувшись на СБ, даже не подумали сообщить о находке в военкомат... Похоже, им вообще думать было нечем.
Когда мастер леса увидел нас на территории базы, вздумал поучить жизни за вторжение на лесосеку. Пришлось "спустить на него такую жучку", что мужик опешил и снял шапку. Впервые за многие годы я видел перед собой натуральных ВАРВАРОВ, бездумных, пустых, говорящих по-русски, помнящих, что такое 9 Мая в нашем календаре.

И ведь не были они голодными. Лес кормит! Но хвост, ломая на части, уволокли в металл, деловито собирали в мешки мелкие обломки, раскурочили движки, отправили на переплавку винты... Ярости было тесно в остервеневшей душе...

Мы забрали с собой красные звезды — символы боевой авиации нашей Родины. Все, что смогли унести, все, что смогли напоследок сделать для памяти о пропавшем экипаже, в память о нашей оболганной победе в тяжкой Зимней войне. Сейчас они стоят в моем кабинете...
Недавно на месте падения СБ был кто-то из моих товарищей. Он сказал: бомбера больше нет. Ни кусочка...
Я взрослый и уравновешенный человек, отпивший из чаш мудростей. Но одним говорю — вечная память, а другим — будьте вы прокляты...
Dixi.

PS. Такие находки — редкость. Нам повезло и случай выбрал нас, чтобы разгадать эту запутанную и достаточно простую историю. Но где-то в таежных дебрях еще лежат пропавшие самолеты, храня поросшие мхом тайны...

Рассвет в декабре — снегириный.
Навстречу военной судьбе
Ухабами взлетки недлинной
Ушел одинокий СБ.
И — что? почему? — не до спора
В слезящихся тучах скользя:
Обрезало оба мотора — И медлить, и прыгать нельзя.

“Спокойно, ребята, мы сядем!”
В крутом развороте валясь,
Мелькали болота и пади
Распахнутые в смертный час.
Набросился лес из тумана
Молчком — и ни строчки в эфир...
Так бомбардировщик чеканный
Вонзился в зеленую ширь.

По снегу, по белому снегу — Упрямо, ползком, наугад,
По хрупкому льду через реку,
Страшась оглянуться назад,
Где пачкает жирная сажа
Упавший в тайгу самолет
И стынут тела экипажа — Радист, навигатор, пилот.

Бензином и маслом залитых
Не тронет разборчивый зверь.
Зачислят нелепо убитых
В процент вероятных потерь.
Неважно, что в дебрях косматых
Ползет с криком техник звена.
Не станут искать виноватых — Не то еще спишет война...

Как тошно, как холодом сводит,
Как немо.. И темень в глазах...
Расхристанный лес хороводит.
Споткнулась секунда в часах.
Никто. Никогда... Неужели?
Краснеет и плавится снег.
У комля заломанной ели
ТТ уронил человек...

За тысячи верст благочинно
Раскатаны степи ковром.
Под грушевым цветом невинным
За щедро накрытым столом
Родня соберется беспечно
Семейно попеть-поплясать,
Оставив святое местечко,
Которому век пустовать.

Алексей Сухановский, 1999 г.