Восточно-сибирские стрелки в Русско-японской войне 1904-1905 гг.

Пётр Шагалов, 28 Восточно — Сибирский стрелковый полк, старший унтер офицер, полный кавалер знака отличия Военного ордена Св. Георгия за Русско — японскую войну 1904 — 1905 гг.

На ответном обеде японский полковник посадил меня уже на почетное место, а за чашкой кофе, отведя меня в сторонку, стал расспрашивать, на каком участке фронта я бывал, с какими японскими дивизиями встречался. Я, конечно, доставил бывшему врагу наслаждение, назвав ему гвардейскую 3-ю и 4-ю японские дивизии, но не преминул спросить в свою очередь, как понравились ему наш 1-й и 3-й или 4-й Сибирские корпуса? В ответ полковник, оскаливая зубы, мог только издавать гортанные звуки, выражавшие лучше всяких слов одновременно и ужас, и восторг

— Игнатьев А.А. Пятьдесят лет в строю.

Вооруженные силы представляют собой с социальной точки зрения сложную организацию, в которой формальные отношения (уставные) дополняются, а иногда на практике и подменяются отношениями, основанными на традициях, боевом опыте и реальностях армейского (фронтового) быта. Существовавшее в российских вооруженных силах так называемое «старшинство» частей (по времени основания) далеко не всегда определяло их место в военной иерархии. Боевые заслуги позволяли сравнительно «молодым» полкам занимать достаточно высокое положение. Нельзя забывать о том, что само понятие «отличие», означавшее основание для награждения воинов и частей, способствовало тому, чтобы воинские коллективы тяготели к оформлению своей «особости». Полки русской армии на рубеже XIX-XX вв. кроме номера имели название, в котором можно увидеть отголоски процесса их формирования и переформирования. В ряде случаев имена частей оказывались важной составной частью мифоподобного конструкта. В отдельном Кавказском корпусе, например, ударными частями считался Куринский, Кабардинский, Тифлисский и Апшеронский полки, основанные еще во время Персидского похода Петра I в 1722-1723 гг. Но такой же репутацией пользовался и Нижегородский драгунский полк, несмотря на свое совершенно «некавказское» название.

Регионализм – явление, давно и успешно изучаемое представителями различных дисциплин. Русско-японская война дала интересный пример того, как регионализм стал дополнительным импульсом процесса «отличия» воинских частей по принципу их формирования или месторасположения. Публицистика и мемуаристика свидетельствуют о существовании разделения участников войны на «российских» и «сибирцев». Участник боев в Манчжурии писал: :«Здесь офицеры разбились на две группы: одни-российские, другие-сибирцы-омулятники, как их российцы называют.… никто не говорит, что здесь Россия: Сибирь, а Россия по ту сторону Урала».

В первые месяцы русско-японской войны молодежь из гвардии ринулась добывать ордена и боевые отличия. В воспоминаниях и военном фольклоре таких гвардейцев добровольцев (на армейском сленге «фазанов») считали карьеристами, строившими карьеру на солдатских костях. Они незаслуженно отбирали у офицеров коренных сибирских полков командные должности. Именно такую ситуацию рисует в своих воспоминаниях штабс-капитан Генерального штаба Александр Александрович Свечин, прикомандированный к 22-му Восточно-Сибирскому стрелковому полку. «Дело было в том, что в полк назначено было много новых командиров, которые только что прибыли из Европейской России. На каждую роту приходилось в среднем по полтора капитана, а четырьмя ротами командовали коренные офицеры полка- штабс-капитаны, которые мобилизовывали их. Всякого прибывающего офицера постарше чином встречали не особенно радостно…»[3]. Зауряд-прапорщик 3-й роты 3-го Восточно-Сибирского полка Михаил Петрович Гроссевич говорил в своих воспоминаниях о несправедливом отношении к «сибирякам» со стороны офицеров из России. Так на первом построении вновь прибывший из России поручик провел перекличку и построил нижних чинов роты по принципу принадлежности к «российским» или «сибирским» губерниям. Как замечает «сибиряк» М.П. Гроссевич эту процедуру поручик проделал, чтобы «отделить грешников от праведников». Даже не настолько важно действительно ли поручик составил список потенциально ненадежных в его глазах нижних чинов на основании региональной принадлежности или нет, важно отражение конфликта в источнике. Конфликт вызван нежеланием, поручика осознавать высокий уровень боеспособности сибирских стрелков. «Ваше Благородие, проговорил я, держа руку под козырек и вытянувшись в струнку. Вы можете иметь какое угодно мнение о сибиряках, но я не помню случая, чтобы сибиряки бежали в бою. –Не помните? Странно! У вас должно быть плохая память. Давно ли вас сибиряков под Вафангоу расколотили?». Что характерно в дальнейшем развитии сюжета в воспоминаниях М.П. Гроссевича «европейский» поручик проявляет недостойную офицера трусость в бою и покидает полк по болезни. Такое описание природы конфликта и его развязки видимо отражает наличие в представлениях русского комбатанта особого статуса сибирских стрелков, и неуважение этого статуса могло привести к печальным последствиям.

Полки 4-го Сибирского корпуса, прекрасно показавшие себя в боях под Дашичао, Хайченом и Ляояном, были укомплектованы исключительно сибиряками — по выражению А.Н. Куропаткина, «людьми угрюмыми, но стойкими, с твердым и решительным характером». Согласно санитарно-статистическому очерку Н. Козловского уроженцы Сибири представляли в общем наилучший по здоровью контингент. Физически крепкие, приученные к лишениям и невзгодам таежной жизни, они сравнительно легко и скоро свыкались с условиями походной жизни. Видимо не последнюю роль среди запасных, призванных из Сибири, сыграл тот факт, что многие из них проходили срочную службу, участвуя в китайском походе 1900-1901 годов. Они хорошо представляли, как нужно было вести себя с местным коренным населением, к чему готовиться, и чего ждать от природно-климатических условий Манчжурии. Объективно высокая боеспособность сибирских стрелковых полков объяснялась еще и тем, что для образования третьих батальонов в Восточно-сибирских стрелковых полках, пехотные полки корпусов должны были отдать своих лучших солдат. Капитан А.А. Свечин вспоминал, что для пополнения 22-го Восточно-Сибирского стрелкового полка к нему присоединили 3-й батальон, укомплектованный гренадерами из Московского военного округа. Командир полка, видимо, желая продемонстрировать особый статус сибирских стрелков, счел необходимым перемешать гвардейские роты с «коренными» стрелковыми. В полку установилось несколько снисходительное отношение к гренадерам и их офицерам, что, по мнению А.А. Свечина, «…было совершенно незаслуженно, в особенности по отношению к блестящему офицерскому составу». Это особенно заметно с учетом того, что гренадеры считались элитным видом пехоты, стоявшим в официальной иерархии ниже гвардейцев, но выше «простых» армейцев. В дневнике полкового врача В.П. Баженова, призванного из запаса, нашло отражение ситуации наличия некой особой военной субкультуры: «в военное -же время она(пехота- авт. А.Г.)окончательно потеряла престиж и стрелковые части старательно отделяли себя от пехоты». Действительно в Восточно-сибирских стрелковых полках обращали особое внимание на огневую подготовку своих солдат. Особенно это касалось частей дислоцированных в пределах Квантунского полуострова. Золотые или серебряные наградные часы «За отличную стрельбу» были не редкостью для сибирских стрелков, а каждый уважающий себя кадровый унтер-офицер считал получение такого именного приза для себя обязательным. Более того, так называемые конно-охотничьи и охотничьи команды являлись первоначально особенностью и гордостью именно восточно-сибирских стрелков. Прикомандированный к русской армии немецкий майор Э. Теттау с восхищением говорил о том, что в каждом В-С стрелковом полку было 144 охотника. Действительно охотничьи команды являлись самыми боеспособными частями полков, и соответственно выполняли непростые задачи- разведка, взятие языка, начало тяжелой атаки, обеспечение отступления и выхода из боя полка и пр. В ходе боевых действий и пехотные полки русской армии также успешно формировали охотничьи команды, но сибирские стрелки являлись в данном случае образцом.

Источники позволяют нам говорить о наличии противостояния «российских» и «сибирских» офицеров, о своеобразной армейской форме сибирского областничества. Примечательно то, что нижние чины и офицеры, идентифицировавшие себя как сибирские стрелки, сами зачастую были по рождению представителями европейских губерний Российской империи, и Сибирь видели из окна поезда, следуя в ставе воинского эшелона на Дальний Восток. Унтер-офицеры являлись опорой в поддержании дисциплины и порядка в дореволюционной кадровой русской армии, и именно им принадлежала почетная обязанность формирования определенных мировоззренческих установок. Вот типичный пример сибирского стрелка: Казанцев Емельян Федорович, старший унтер-офицер 3-ей роты 35-го Восточно-Сибирского стрелкового полка. Родился и вырос в Курской губернии, Белгородском уезде Муромской волости, на хуторе Плиском. Участвовал в двух компаниях: в русско-китайской и русско-японской. Служил в г. Порт-Артуре в 11-м Восточно-Сибирском стрелковом полку и по случаю сформирования 9-ой дивизии перешел в 35-й Восточно-Сибирский полк. Сибирскими стрелками становились, а не рождались. Дмитрий Гаврилович Шепель родился в селе Ржавец Полтавской губернии, Прилукского уезда, Иваницкой волости. После окончания Земского народного училища (трехлетнего) в 1900 г. был призван на военную службу и назначен на службу в Порт-Артур. Молодой новобранец – малоросс попал в 4-ую роту 9-го Восточно-Сибирского стрелкового полка. Унтер-офицер Шульдяков, обучавший новобранца Шепеля также не был сибиряком, уроженец Тульской губернии. Тем не менее, наряду с азами строевой и тактической подготовки новобранцам преподносили первые уроки неформальной элитарности сибирских стрелков. По воспоминаниям Д.Г. Шепеля: «…Шульдяков сразу меня обратил в другой вид и внушил, что значит доблестный Восточно-Сибирский стрелок». По признанию Шепеля со временем он «стал гордиться свом званием». Русская мемуаристика периода войны 1904-1905 гг. повествует об участии в боевых действиях восточно-сибирских стрелков с чувством уважения их боевых качеств. 11-й Псковский пехотный полк, ничем не отличался от 5-го Восточно-Сибирского полка, ни вооружением, ни формой, ни тактическими приемами ведения боя. Никаких преимуществ в чине при переводе из стрелкового в пехотный полк офицеры не имели, но осознание своей элитарности, как у самих стрелков, так и у их коллег по оружию отрицать не приходится.

Для дембельского альбома)))

В русской военной истории немало примеров, когда тот или иной продолжительный военный конфликт производил в рядах армии какое-то особенное мировоззрение или коллективную психологию. Пожалуй, самый яркий пример — Кавказская война и солдаты Кавказского корпуса, для которых устав лишь форма, а в то время как неписанные традиции, отчасти генерированные самими участниками, отчасти заимствованные у местного населения составляли поведенческую основу. К началу ХХ века Кавказ уже не мог претендовать на звание самого «боевого». Разраставшаяся империя обратила свои взоры к Средней Азии и Дальнему Востоку. Восточно-Сибирские стрелки несли свою службу на территории от Туркестана до Порт-Артура. Участие в постоянных стычках с неспокойным кочевым населением Азии и в облавах на хунхузов в Манчжурии и китайской компании вырабатывало свои особенные черты характера. К началу русско-японской войны прошло 5 лет, конечно, это не 150 лет «умиротворения» Кавказа, но для выработки особого восприятия действительности этого краткого периода оказалось вполне достаточно. Не секрет, что основу вооруженной охраны КВЖД, конной пограничной стражи составляли нижние чины из солдат, отслуживших срочную службу в сибирских стрелках и по тем или иным причинам решивших остаться в Манчжурии. В литературе и в источниках личного происхождения очень много написано о личности генерала А.М. Стесселя, в том числе о такой особенности его поведения как грубое отношение к подчиненным. Обратимся к истории одного из таких стесселевских разносов.

Анатолий Михайлович Стессель

8 мая 1904 года на позицию 5-го Восточно-Сибирского стрелкового полка приехал генерал А.М. Стессель. Он разбранил 6-ю роту, а младшего офицера этой роты штабс-капитана Сычева,- отставил от командования ротой и не велел представлять к наградам. По свидетельству командира 5-го полка полковника Н. Третьякова Стессель был недоволен предыдущим сражением, а когда узнал, что командир 6-й роты капитан Гомзяков был раненым оставлен на поле сражения, негодованию его не было пределов. Возможно ли вынести раненого товарища с поля боя или нет определить с помощью свода военных узаконений практически невозможно, это вопрос этики или неписанных правил. В данном случае генеральский разнос, сопровождаемый бранью, был направлен на всю роту, виновную в нарушении правила, сформированного китайской компанией и опытом стычек с хунхузами у сибирских стрелков. В Азии нельзя оставлять врагам ни тела убитого, ни, тем более, раненого. Павший считался здесь ценным трофеем, а раненого ждали пытки и мучительная смерть. В условиях недружелюбной Манчжурии, где ни солдатам, ни генералам во время китайского похода не был понятно, сколько продлится пребывания русских войск в регионе и соответственно вынос раненного или даже павшего в бою товарища считался просто обязательным. Такой проступок был особенно непростителен 5-му Восточно-Сибирскому полку, участвовавшему в Китайском походе 1899-1901 гг. и в операциях против хунхузов, Поэтому вполне заслуженно генерал А.М. Стессель наказал роту и лишил представления к награде субалтерн-офицера полка, давно прошедшего боевое крещение. С другой стороны сам полковой командир должен был оберегать эту неписанную традицию как бывалый стрелок, и выяснить обстоятельства боя и судьбу брошенного ротой капитана. По выражению полковника Н.А.Третьякова «…рота и младший офицер мало были виноваты». Конечно, выражение «мало виноваты» все-таки говорит о том, что подчиненные проявили себя, по мнению полкового командира, не с лучшей стороны. Капитана Гомзякова из боя вынесли в китайскую фанзу, привели лошадь, чтобы увезти на перевязочный пункт, но ехать на лошади он не мог и послал за санитарной двуколкой. Людей, принесших его, он отправил в бой, говоря, что они там нужны, а сам с фельдшером стал ожидать повозку. В это время стрелки начали отступать, и капитан Гомзяков, отдавши шашку фельдшеру, приказал ему уходить, говоря, что «…ты мне не поможешь, и тебя, если останешься убьют, а ты в роте нужен». Капитан Гомзяков в итоге был взят японцами в плен и там от ран умер.

На мой взгляд, формирование особой военной идентичности было объективным явлением. Русская армия со своим традиционным высоким уровнем корпоративности на уровне полка и полковой истории создала возможность для выделения сибирских стрелков. Кадровые полки русской армии гордились своим именованием, историей, участием в походах. Восточно-сибирские стрелковые полки имели только номер и скромный вензель В-С на погонах, они не могли похвастаться георгиевскими трубами или серебряными рожками на околышах. Но активное продвижение империи в Среднюю Азию, Манчжурию и Китай, и постоянное участие в локальных боевых действиях создало свои полковые истории у стрелков. Полки обретали постоянные места дислокации и относительное постоянство в офицерском составе. Первоначально укомплектованные «с бору по сосенке» сибирские стрелки стали комплектоваться массовым переводом нижних чинов из других регионов, но в ряде полков процент коренных сибиряков был высок.

Насколько важна для военного человека того времени была самоидентификация говорят многочисленные известные факты плохого взаимодействия отдельных частей на поле боя в русско-японскую войнув русско-японскую акты плохого взаимодействия отдельных частей на поле боя. рит тот фактля выделения сибирских стрелков. . Капитан А.А. Свечин — в последующем известный военный теоретик, а в период русско-японской войны – артиллерист, прикомандированный к 22-му Восточно-Сибирскому полку, считал главным уроком боевых действий 1904-1905 гг. необходимость воспитания в армии чувства солидарности всех защитников родины в ущерб развития «эгоизма отдельных частей».

К началу Русско-японской войны были известны традиционные конфликты офицеров Генерального штаба и строевиков, неприятие гвардейцев обычными служаками, недопонимания на почве принадлежности к высшим учебным заведениям или невнимание к заслугам одних родов войск другими. В ходе этой войны и после ее окончания в военной литературе и в мемуарах появилось разделение на «российских» и «омулятников», прославление сибирских стрелков и даже порой противопоставление их остальной армии.

При оценке характера противостояния «российских» и «сибирских» следует учитывать два обстоятельства: во-первых, основные материалы об этом имеют сильный налет ретроспекции. Почти все они создавались в период осознания причин поражения и неизбежного для такой ситуации поиска виновных. Сибиряки, разумеется, в таком случае смотрели прежде всего на живущих по другую сторону Урала. Во-вторых, сами авторы были читателями военной литературы о Кавказской войне, в которой ярко проявилось негативное отношение «кавказцев» к «российским». Себя солдаты и офицеры частей, воевавших на этой имперской окраине с «ермоловских» времен, относили к числу первых, а к числу вторых — полки, присланные в подкрепление в 1830-1850 –е гг.

Гущин А.В.