«РОВСОВСКИЙ ЗАГОВОР» Тепляков "Машина террора. ОГПУ-НКВД Сибири в 1929-1941 гг."

Дело «заговора» сибирского филиала белоэмигрантского Русского Общевоинского союза (РОВС) было самым крупным политическим делом в регионе. Его размах в огромной Новосибирской области точно соответствовал шедшей параллельно «кулацкой операции», причём в НСО и Алтайском крае, где были вскрыты наиболее масштабные звенья «заговора», осуждения по нему было разрешено проводить безлимитно. Интенсивная фабрикация дела гигантского «эсере-монархического» вооружённого заговора, якобы организованного в Западной Сибири эмиссарами РОВСа и японской разведкой, началась в крае в мае 1937 г. по инициативе начальника УНКВД ЗСК С. Н. Миронова. Из его справки от 17 июня 1937 г., адресованной крайкому ВКП(б), следовало, что в Запсибкрае была раскрыта совместная кадетско-монархическая и эсеровская повстанческая организация со многими сотнями участников (арестовано 382 чел., вскрыто агентурно-следственным путём — 1.317 чел.), готовившая переворот по заданиям Японии и РОВСа. Дело РОВСа стало исключительно ценным материалом для Ежова и Сталина, использовавших его для обоснования грандиозной чистки советского общества.

Нельзя не отметить, что организация РОВСа была составлена по канонам 1920-1921 гг. и в большой степени повторяла сфабрикованную тогдашним полпредом ВЧК по Сибири И. П. Павлуновским версию об организации общесибирской повстанческой «бело-эсеровской» организации Сибирского Крестьянского союза, состоявшей из эсеров, бывших белых офицеров и «кулаков». Успех дела о «заговоре Сибирского Крестьянского союза» вдохновлял местных чекистов много лет. Например, широкий «белогвардейский заговор» в 1933 г. объединял бывших белых офицеров, торговцев, священников с массой красных партизан.

Очень похожую картину мы видим и в 1937 г., когда чекисты заявили об объединении в 1934 г. ссыльных «кулаков», дворян и бывших офицеров из монархического «Союза спасения России» с организацией, якобы созданной ссыльными эсерами — «Сиббюро ПСР». Наличие в Сибири масштабной политической ссылки позволяло легко найти любых фигурантов для всевозможных чекистских провокаций. Миронов, опираясь на особенности региона и прежние наработки, «соединил» в одно целое «эсеровский центр», составленный чекистами из арестованных в начале 1937 г. ссыльных эсеровских лидеров (И. Х. Петелина, B.C. Оси-пова-Занозина, И. Л. Гороха), и монархистов из числа ссыльных дворян и царских офицеров (М. М. Долгорукого, B.C. Михайлова, Н. А. Эскина).

Вооружённой опорой организации должны были стать ссыльные крестьяне комендатур Нарыма и Кузбасса (208 тыс. чел.) и ссыльные из «бывших» (5.350 чел.).

Подготавливая дело «ровсовской организации», Миронов подробно изучал материалы на ссыльных и особо отметил перспективного кандидата на роль одного из повстанческих лидеров — выдающегося поэта Николая Клюева, отбывавшего ссылку в Томске. На оперсовещании руководящего состава 25 марта 1937 г. начальник УНКВД указал: «Клюева надо тащить именно по линии монархически-фашистского типа, а не на правых троцкистов. Выйти через эту контрреволюционную организацию на организацию союзного типа». Но в итоге тяжелобольного Клюева, недавно перенесшего инсульт и частичный паралич, арестовали только 5 июня, а уже в октябре 1937 г. поэт, категорически отказавшийся давать «признания», был расстрелян. В руководящий центр РОВСа были записаны другие лица из «бывших», согласившиеся дать нужные показания, во главе с бухгалтером Новосибирского ТЮЗа экс-генералом B.C. Михайловым.

Одновременно с арестами видных «бывших» в крае развернулась повсеместная фабрикация «ровсовских» филиалов. Например, сотрудники Нарымского окротдела НКВД 28 июня 1937 г. составили справку на арест эсере-монархической повстанческой организации РОВСа из 66 чел. В июле 1937 г. Миронов велел начальникам оперсекторов все «повстанческие» организации с участием бывших белых офицеров и «кулаков» оформлять как ячейки РОВСа. Если «кулацкая операция» опустошала преимущественно сельскую местность, то по делу РОВСа, помимо крестьянской ссылки, очень активно арестовывали неблагонадёжное городское население.

Аресты «ровсовцев» нередко производились облавами. В конце июля 1937 г. опербригада работника СПО УНКВД ЗСК П. И. Молостова, в значительной степени составленная из курсантов межкраевой школы НКВД, ходила по предприятиям и стройкам Новосибирска, выясняя у администрации наличие «антисоветского элемента» — без всяких протоколов, ограничиваясь записями вроде «антисоветски настроен», «кулак» и т. д. Затем чекисты ночью оцепили огромную площадку строительства оперного театра и в течение трёх дней арестовали до 200 рабочих (арестов было бы ещё больше, но многим потенциальным жертвам удалось бежать через заборы). Среди чекистов шли разговоры, что это была не оперативная работа, а просто какая-то охота, когда работники НКВД бегали по баракам, где жили строители, и хватали тех, кто значился в наскоро изготовленных списках.

В начале операции на места во главе бригад следователей посылались ответственные работники УНКВД, чтобы придать операции должное ускорение и показать пример в следствии местным оперативникам. Так, Кузбасс курировали руководящие сотрудники КРО и СПО М. И. Голубчик и Е. Ф. Дымнов. Нарымский округ — СП. Попов и К. К. Паста-ногов. В июле 1937 г. в Прокопьевск из УНКВД ЗСК приехал начальник отделения СПО Е. Ф. Дымнов, который кратко проинструктировал местных чекистов, которые в полном составе были брошены на аресты. Один из них позднее показал: «Ночью к зданию городского отдела были подогнаны около 15 грузовых автомашин с вооруженной охраной. По указанию Дымнова мы выехали на посёлок Южный, где в основном жили спецпоселенцы, и... подвергли аресту всех мужчин. Ордеров на арест у нас не было... брали всех подряд, кто окажется дома. [...] В этот раз было арестовано свыше 200 человек... Руководством городского отдела, видимо, с участием Дымнова, был составлен список всех арестованных, которых вписали в заранее заготовленную схему повстанческой организации... Как правило, первые два-три дня арестованные отказывались подписывать протоколы. Тогда некоторые оперативные работники подвергали арестованных избиению или вели длительные допросы без обедов и сна. Была организована внутрикамерная обработка арестованных, чтобы склонить их к подписанию протоколов».

В конце июля 1937 г. несколько опергрупп под руководством сотрудников управления УНКВД ЗСК прибыли в центр Нарымского округа — г. Колпашево, где начали широкие аресты в сёлах округа и последующую доставку арестованных крестьян-спецпереселенцев на баржах в окружной центр.

Для городских «ровсовских» дел были характерны высокая численность (часто больше 20 чел.), стремительное следствие (в пределах не-дели-двух) и очень высокая доля осуждённых к расстрелу, обычно превышавшая 90%. Например, тройкой УНКВД ЗСК 25 августа 1937 г. по делу РОВСа были осуждены 42 чел., в т. ч. 39 — к расстрелу. Тройкой УНКВД НСО 5 ноября 1937 г. было осуждено 39 «ровсовцев», арестованных 27 и 28 октября, из них 38 расстреляли уже на следующий день. По словам работника КРО УНКВД НСО В. Д. Качуровского, на деле РОВСа «как некоторые следователи говорят, [они] "набили себе руку" до того, что заканчивали допросы на 5-6 человек в сутки. [...] "Колунство" было символом оперативных качеств работника. Были просто "колуны" и "смертельные колуны" — это такие следователи, от которых, как говорили, сам чёрт не уйдет без признания».

По делу РОВСа было репрессировано огромное количество интеллигенции и служащих. Рекорды скорости новосибирские чекисты ставили в конце 1937 г., когда темпы арестов и расстрелов в ожидании окончания операции резко усилились. Начальник УНКВД Горбач всемерно раздувал дело РОВСа, после отъезда Миронова увеличив число фигурантов почти на порядок. 10 декабря 1937 г. он послал Ежову меморандум о том, что организация РОВС в Западной Сибири «частично ликвидирована» — при том, что количество арестованных составляло уже около 15 тыс.! Одновременно Горбач сообщал, что в Новосибирске в ноябре 1937 г. вскрыт запасной повстанческий штаб, а разветвлённая сеть РОВСа вскрыта в 17 лагпунктах Сиблага. Сталин наложил резолюцию: «Ежову. Всех бывших офицеров и генералов по записке Горбача нужно расстрелять». Ещё одна резолюция Сталина на письме Горбача, появившаяся после ознакомления вождя с приложенным списком бывших офицеров, дворян, жандармов и священников на 399 чел., была лаконичнее: «Расстрелять всех». Сталинский секретарь А. Н. Поскрёбышев тут же пометил: «Исполнено. Послана телеграмма 16.XI1.37 г.».

Из конкретных дел видно, каким образом аппарат Горбача подбирал контингент для своего главного заговора. Аппарат КРО УНКВД НСО 6 декабря 1937 г. арестовал по РОВСу 77 чел., добавив к ним ещё двух, арестованных чуть раньше. Состав привлечённых был самый разнообразный: врид завотделом искусств облисполкома М. Л. Мильштейн, учёный-зоолог Н. Г. Гуляев, преподаватели техникумов Л. А. Бейман и Б. Д. Покровский, три инженера, юрист, завотделом стола заказов ТПО УНКВД, несколько чернорабочих совхоза № 1 УНКВД. В тот же день были проведены допросы почти всех «ровсовцев» и уже 8 декабря тройка осудила всех арестованных к ВМН.

Характерным примером истребления интеллигенции является дело на 65 новосибирцев, которое фабриковалось во второй половине декабря 1937 г. 5-м отделением КРО УНКВД, возглавлявшимся опытным оперативником A.M. Волковым. Среди осуждённых примерно половину составляли служащие и интеллигенция, в том числе член Союза писателей М. И. Ошаров, один из руководителей строительства оперного театра С. А. Полыгалин, бывший подполковник царской армии М. М. Барковский, администратор филармонии, учителя, инженеры, агрономы, геологи, техники, фотографы, 7 бухгалтеров, два экономиста и другие служащие.

Схема была отработанной — чекисты находили бывшего царского или белого офицера и «назначали» его руководителем организации, состоявшей из небольших ячеек и подчинявшейся заговорщицкому центру.

Бывший подполковник Барковский, по версии чекистов, будучи в отпуске в Ярославле в 1935 г., встретился там с ссыльным А. Н. Пепеляевым и договорился с ним о развёртывании контрреволюционной работы в Новосибирске. Свою же деятельность на месте Барковский должен был увязывать с НА. Эскиным.

Обвиняемым вменяли в вину проведение диверсионной работы. Бывшего псаломщика Г. А. Лазарева, заведовавшего ларьком конторы «Союзутиль», обвинили в том, что он летом отравил «заразными бактериями "титркотт" фруктовые воды и квасы, вызывая этим массовые желудочные заболевания», одновременно «под видом обёртки... распространил до 20 томов контрреволюционных статей Троцкого, Зиновьева и Каменева». Сходные преступления вменялись служащему конторы Гидрометуправления К. Г. Соломину: «В целях создания недовольства среди рабочих бросал в продукты питания мышей и крыс и заражал продукты заразной палочкой "титр-котт", чем добился массовых заболеваний рабочих». Разумеется, чекисты придумали «вражеские действия» и «диверсии» для остальных арестованных. Из 65 чел. были расстреляны 62.

Бывший штабс-капитан деникинской армии Т. П. Дудник, отсидевший за службу у белых два года в Солонках, в том же декабре 1937 г. был назначен главарём «ровсовской» организации из 26 чел. (22 — расстреляны). Часть дел по РОВСу фабриковали и сотрудники военной контрразведки. В течение четырёх дней Особым отделом в декабре 1937 г. было оформлено дело на 64 чел. из Новосибирска и Бердска. Среди них были начальник военторга СибВО М. М. Семёнов, директор Дальторга И. Л. Каратов, секретарь председателя крайисполкома И. С. Достовалов, доцент Сибстрина Д. Е. Романов, начальник стройконторы Аэрофлота П. П. Губанов, учителя, инженеры, юрисконсульт. Были чех, еврей, немец; семеро осуждённых являлись коммунистами. 24 декабря 1937 г. 62 чел. тройкой были приговорены к расстрелу, двое — к 10 годам лагерей.

«Инонационалов», судя по документам, нередко проводили по «ровсовским делам». Так, по РОВСу прошло дело на 20 чел. (Хилькевич и др.), арестованных в июле и октябре, из которых 19 чел. в конце ноября 1937 г. были осуждены к ВМН и в тот же день расстреляны. При этом четверо из них обвинялись как участники татарской заговорщицкой организации «Гаскери Уешма».

К январю 1938 г. в Новосибирской области и на Алтае по РОВСу к расстрелу было осуждено более 18 тыс. чел., в 1938 г. — ещё почти 7 тыс. До 15 марта 1938 г. Мироновым и Горбачом в ЗСК-НСО было осуждено 24.383 «ровсовца», относившихся преимущественно к так называемым «бывшим людям»: белым офицерам, чиновникам царского и колчаковского времени, «раскулаченным», торговцам, священникам, а также лицам, которые ранее уже подвергались репрессиям. Подавляющая часть прошедших по РОВСу — 21.129 чел., или 86,7% — была расстреляна. 15 марта 1938 г. «кулацкая» и «ровсовская» операции были завершены, но новосибирская тройка, судя по всему, ещё возвращалась к репрессированию лиц из «кулаков» и «ровсовцев». Тройкой УНКВД по Алткраю оказалось осуждено 5.145 «ровсовцев», в т. ч. к расстрелу — 3.724 чел., или 72,4%.

Когда в марте 1938 г. в г. Прокопьевске разом произошло несколько происшествий — взрыв динамитного склада, завал в шахте, убийство комсомолки — туда прибыл замначальника УНКВД НСО Мальцев и вместе с начальником горотдела поручил оперативнику В. Ф. Тюлькову немедленно составить список на арест 100 спецпереселенцев. Одновременно Горбач 17 марта 1938 г. запросил у НКВД разрешения продолжить рассмотрение дел оставшегося «кулацкого» контингента в Кузбассе (его базу составляли 13 тыс. спецпереселенцев, а также беглые «кулаки») на «ровсовской тройке». Этот вопрос решал Фриновский, и можно предположить, что ответ был положительный, поскольку дела по офицерам, «церковникам» и пр. рассматривались тройкой неоднократно и «ровсовский» контингент продолжал оставаться объектом репрессий до самого конца «массовых операций».

Секретарь Новосибирского обкома ВКП(б) И. И. Алексеев 4 сентября 1938 г. отправил в Москву запрос на репрессирование тройкой ещё одной тысячи человек «активного кулацко-белогвардейского элемента», установленного в одном лишь Кемерове. Правда, неизвестно, утвердило ли Политбюро этот запрос. Но известно, что тройка УНКВД НСО в сентябре-ноябре 1938 г. приговаривала к смерти не только «инонационалов», но и лиц из контингентов, привлекавшихся ранее по «кулацкой» и «ровсовской» операциям. Например, 8 сентября 1938 г. тройкой были приговорены к расстрелу 7 участников «террористической бело-офицерской группы» во главе с бывшим поручиком Колчака СЕ. Лыхиным, работавшим бухгалтером кондитерской базы. Осуждённый тройкой в Новосибирске 2 ноября 1938 г. за антисоветскую агитацию к расстрелу активный «церковник» В. Н. Сосновский был казнён 20 ноября.

В Красноярском крае по делу РОВСа активно осуждали многочисленных местных казаков. В материалах по делу «Красноярского филиала РОВСа» указывалось, что казаками-реэмигрантами были созданы повстанческие и диверсионные организации на территории Минусинского округа и Хакасской области, в районах компактного проживания енисейских казаков, в бывших казачьих станицах. В районах компактного расселения казаков было «вскрыто» несколько «районных штабов Западно-Сибирского филиала РОВС». К началу марта 1938 г. чекисты в отдалённых районах края арестовали по «кулацко-эсеровской» организации 300 чел. из Енисейского, Казачинского и других районов, 300 ссыльных, множество «церковников» и добивались их включения в дополнительный лимит по краю, полученный уже неделю спустя. «Ров-совская» организация была вскрыта и в Иркутской области. Замначальника ИНО ГУГБ С. М. Шпигельглаз, знавший что у РОВСа не было возможностей для сколько-нибудь заметной работы в СССР, в своих показаниях приводил примеры, когда начальники УНКВД «одалживали друг у друга генералов, чтобы те возглавляли ровсовские организации».

Хотя «кулацкая операция» закончилась в основном к апрелю, но летом-осенью 1938 г. по дополнительным лимитам тройки продолжали работать во многих областях, включая Иркутскую и Читинскую области. Так, М. П. Фриновский 13 июня 1938 г. разрешил УНКВД НСО рассмотреть на «ровсовской» тройке дела «церковно-монархической организацию) на 255 чел. Помимо Москвы и Ленинграда, «кулацкая операция» и её «ровсовское» ответвление были продолжены в отдельных северных (Карелия) и южных (Ростов) регионах, частично на Урале и в Западной Сибири, а также на всём протяжении от Красноярска до Владивостока. Ещё 7 октября 1938 г. чекисты Татарии получили разрешения НКВД пропустить через особую тройку дела на членов «военно-офицерской организации РОВСа», арестованных до 1 августа — в соответствии с неким циркуляром НКВД № 189.

Хотя «ровсовский заговор» активно громили на Украине (1.213 арестованных к 10 июня 1938 г.), Дальнем Востоке и на Урале, только в Новосибирской области и Алтайском крае дела РОВСа оказались не просто огромными, а в разы превосходящими любые другие крупные дела о «заговорах». По РОВСу в этих двух регионах было осуждено 29.528 чел., в т. ч. 24.853 (84,2%) — к расстрелу, причём жестокость репрессий в Новосибирской области оказалась заметно больше, чем на Алтае. Тот факт, что по «ровсовскому делу» расстреливалась не половина, как по «кулацкой» операции, а подавляющее большинство осуждённых, свидетельствует в пользу того, что чекистами оно считалось приоритетным. Уже в 1939 г., расследуя дело начальника УНКВД по Новосибирской области И. А. Мальцева, прокуроры установили, что никакого «ровсовского» заговора не существовало. Но официальная реабилитация осуждённых по этой грандиозной провокации НКВД началась только в середине 1950-х гг.

Таким образом, по «кулацкой» и «ровсовской» операциям в течение года было репрессировано свыше 130 тыс. сибиряков. Только в Новосибирской области к середине марта 1938 г. по ним был осуждён 50.541 чел... Репрессии по приказу №00447 унесли в Сибири примерно 80 тыс. жизней, или пятую часть от жертв операции по стране. Учтя удельный вес Сибири в населении страны, можно сделать вывод, что всего по приказу №00447 в регионе расстреляли примерно втрое больше людей, чем в среднем по СССР. Подавляющая часть расстрелянных оказалась «кулаками» и «контрреволюционерами», доля же уголовного элемента среди жертв террора составила не более 10%. В связи с крайней жестокостью «ровсовских» расправ расстрельная статистика по Сибири сильно отличается от общесоюзной: если в целом по стране уничтожалось не более половины осуждённых жертв «кулацкой» операции, то в Сибири — порядка двух третей.

Поскольку в Сибири было колоссальное дело РОВСа с огромным процентом казнённых, а также очень высокие цифры расстрелянных по нацоперациям, то можно утверждать, что, как в 1930 и 1933 гг., жестокость репрессий в Сибири была существенно выше, чем в среднем по стране. В силу нехватки статистических данных, оценка репрессированных может быть только весьма приблизительной. Для расчёта жертв периода до «Большого террора» мы используем число расстрелянных на территории современного Красноярского края со второй половины 1929 г. по первую половину 1937 г., которое составляет 968 чел. Хотя данная цифра включает только реабилитированных и скорее всего очень неполна, огромный Красноярский край — вполне репрезентативная территория, поэтому методом экстраполяции можно приблизительно оценить число жертв расстрелов во всём сибирском регионе за указанные восемь лет. По Красноярскому краю почти половина расстрелянных приходится на 1930 г. Учитывая, что по всей Сибири за 1930 г. чекисты расстреляли 5.127 чел., распространение красноярских цифр на всю Сибирь даёт примерно 10 тыс. казнённых с конца 1929 до начала 1937 г., почти все из которых стали жертвами «массовых операций» 1929-1931 и 1933 г.

По «кулацкой операции» 1937-1938 гг. вместе с «ровсовцами» и расстрелянными лагерниками было уничтожено не менее 80 тыс. чел. По нацоперациям — до 30 тыс. чел. Учитывая расстрелянных по «право-троцкистскому», «военно-фашистскому» и другим крупным заговорам, мы получим не менее 130 тыс. расстрелянных сибиряков за период с конца 1929 до конца 1938 гг., из которых уголовники составляли примерно 8-10 тыс. чел. Но цифра потерь резко возрастет, если учесть огромную смертность в лагерях, спецпоселениях и тюрьмах, заметную часть которой составили не только жертвы голода и эпидемий, но и те, кто был убит и замучен работниками тюремно-лагерной системы. В общей сложности это десятки тысяч погибших.

Сверхвысокий масштаб репрессий руководители НКВД готовы были поддерживать и далее, но были остановлены решением Сталина, который счёл цели чистки достигнутыми. Алтайский чекист Н. Л. Баев подчёркивал, что начальник УНКВД Попов «в течение одного-двух лет при помощи своих "методов" мог истребить половину взрослого населения в Алтайском крае». Поэтому невозможно согласиться с известным тезисом Р. Конквеста, разделяемым и современными исследователями, о том, что «Большой террор» закончился в связи с невозможностью поддерживать заданный уровень репрессий имевшимся в наличии карательным аппаратом. Как в начале 20-х и в начале 30-х годов, массовые чистки прекращались в соответствии с политическими решениями верхов, когда цели очередного витка террора считались достигнутыми.

Карательная система к осени 1938 г. была максимально отработана: увеличена в размерах, избавлена от сомневавшихся и получила огромный опыт массовых арестов и казней. Основные контингенты, подлежавшие репрессиям, уже были уничтожены и отправлены в лагеря. Поэтому фраза начальника УНКВД НСО И. А. Мальцева о том, что «попов сажать некуда», адресованная начальнику СПО и на которую опирается С. А. Папков, доказывая правоту Конквеста, отражает не столько проблему физической невозможности новых арестов (в случае острой необходимости в тюрьме место бы нашлось, ибо в тот период расстрелы шли очень активно), сколько конкретику репрессивных ударов осени 1938 г.,

когда перед УНКВД стояла задача быстро закончить тысячи дел по «национальным операциям». На фоне зачистки «инонационалов» арест очередной сотни «попов и церковников» выглядел второстепенной задачей и мог быть отложен, тем более что за 1937 г. основные религиозные деятели уже были репрессированы.

В разгар «Большого террора» наблюдались демонстративные акции против властей: так называемая «чёрная демонстрация» в центре Новосибирска, когда 5 тыс. верующих 2 мая 1937 г. хоронили митрополита Никифора (по иронии судьбы, многолетнего осведомителя ОГПУ), резкая антиправительственная листовка, появившаяся в ноябре 1937 г. на дверях отделения Госбанка в Новосибирске или выступление четырёх единоличниц с. Щербенёвского Колыванского района НСО, которые 27 февраля 1938 г. оделись в рваньё, посадили одну из них на санки и «ездили по селу с антисоветскими контрреволюционными выкриками о колхозах и колхозниках, перемешивая контрреволюционные частушки с парнографическими (так! — А. Т.) песнями», за что были арестованы и преданы суду спецколлегии областного суда. Тогда же в другом селе Колыванского района арестовали шестерых единоличников — за «саботаж» и пение частушек, «направленных на компрометацию колхозного строя».

Главным следствием сталинского террора стало радикальное изменение социального и, частично, национального состава общества, физически избавленного от «антисоциалистических элементов». И если путём «массовых операций» руководству СССР не удалось остановить рост уголовной преступности, то в области социальной инженерии успехи режима были очевидны. Та часть общества, что была наиболее общественно активной, а также критически настроенной к большевистской идеологии и практике, подверглась такой «прополке», что необходимости в новых акциях подобного масштаба у режима больше не возникало.