СССР - Франция как частный случай российской галломании

Пишет zina_korzina

В возрасте пяти лет я сделала для себя неприятное открытие — Франция оказалась капиталистической страной. До этого я была свято уверена в том, что Родина мушкетёров и духов Climat давным-давно процветает в стадии развито́го социализма. Я рассуждала следующим образом — в стране, где было столько революций, капитализма не может быть по определению.

У бабушки были туфли фабрики «Парижская Коммуна», на полке стояла книга «Франция — страна пяти республик», по радио передавали постановку «Гаврош», а в кино шла очередная комедия с Пьером Ришаром — «Высокий блондин в чёрном ботинке». Причём, этот фильм официально хвалили в передаче «Кинопанорама», как образец искромётного галльского юмора. Очень хорошо помню и голос диктора, вещающий об очередном съезде компартии Франции. Этого ли не достаточно, чтобы записать французов в товарищи по соцлагерю? Не знаю, как вам, но мне они всегда казались бо́лее своими, чем СЭВ-овские поляки или румыны. Французское было не просто героически-революционным, оно было прямо или косвенно пропагандируемым. Помните, Надя Шевелёва восклицает: «Они же французские!» Теперь представьте себе ситуацию, что Надя достала, ну скажем, джинсы и восклицает: «Они же американские!» Положительная, да ещё и лирическая героиня не имела на это права. На мой взгляд, мы имеем дело с советским вариантом традиционной русской галломании.

Брижитт Бардо

Русская (российская) галломания имеет давнюю историю. Считается, что её начало было положено императрицей Елизаветой Петровной, которая не только своим гардеробом, но и внешнеполитическим курсом (в Семилетнюю войну) демонстрировала личную преданность Версалю. Примерно тогда же появилась молодёжная субкультура под названием «петиметры», которых я в своё время сравнивала со стилягами. В Екатерининскую эпоху возникла и другая крайность — англомания, а дворянство с тех пор условно поделилось на поклонников версальского шика и фанатов неброского лондонского стайла. Но последних было всё-таки намного меньше. Более того, пресса и прогрессивная общественность всегда нападала именно на галломанов, не трогая строгую англо-ориентированную молодёжь, решившую задринчить вайн и гоу-гоу читать Адама Смита. Причина проста — французский образ жизни всегда рисовался чем-то, вроде нескончаемого праздника, плавно переходящего в красивый адюльтер. Английский же way of life подразумевал бизнес и овсянку, а также протестантские добродетели, вроде экономии на спичках и шитья в пользу бедных. Не каждый потянет такую life. Шли годы, англоманы и галломаны мирно сосуществовали в гуманитарно-паровозном XIX веке, иной раз порицаемые славянофилами. Но франкофилов всё равно было на порядок больше.

Французские моды начала XIX века.

Почему Франция? На мой взгляд, тут дело в ментальности русского дворянства с его ярко выраженной любовью к изящным искусствам и тонкой поэзии (для умных) или же с любовью к бесполезной роскоши и жратве (для глупых). Англия не могла дать ни того, ни другого — ни изощрённого пируэта рифм, ни такого же изощрённого соуса. Она была слишком рациональна и геометрически-разумна внешне и слишком экзальтирована по сути. Денди, как квинтэссенция английского типа, должен был сочетать в себе совершенную строгость вида с обязательной «странностью». Русские денди только выглядели, как их английские коллеги, но не умели и не собирались мыслить так же. В российском дворянстве английское не особо приживалось или же приобретало гротескные формы, вроде появившихся в николаевскую эпоху «фашонеблей» — молодых людей, делающих микс из французского и английского стилей жизни. Русский дворянин часто любил выразить себя вовне — при помощи роскошного наряда, богатой коллекции живописи, кучерявой меблировки, чересчур надушенного жабо и — ярого вольтерьянства/якобинства. Россия всегда тянулась к Франции, даже, если это и не совпадало с «генеральной линией партии». И только один раз, во время войны с Наполеоном, дамы отказались от парижских мод и надели так называемые «патриотические сарафаны» (которые, впрочем, почти ничем не отличались от ампирных платьев остальной Европы). Но даже в этом видится чисто французский жест — эффектный отказ и о-ля-ля!

Кадр из фильма «Четыре мушкетёра».

В конечном итоге, англомания сделалась стилем оперившейся буржуазии, галломания же оставалась в арсенале дворянства. В Советском Союзе, как я уже писала в одном из постингов, победившему пролетариату прививалась...именно дворянская культура (высокая классика во всех её проявлениях плюс соцреализмовский классицизм) и аристократические добродетели (беззаветное служение сюзерену-вождю, честь, верность и так далее). В связи с этим, любовь к Франции СССР получил как бы в наследство от императорской России. Англичане же и американцы, как носители буржуазной культуры (и морали), стали ассоциироваться с полновесными врагами. Типа, французов ещё можно исправить, а этих — нет. Но, разумеется, тут сыграло роль не только это. Франция была любимым союзником во Второй Мировой войне — Нормандия-Неман. Во Франции всегда были сильны позиции компартии и вообще — левых. А ещё — женщины. Возьмём актрису Брижитт Бардо. Именно она, а не англичанка Твигги, стала для многих символом 1960-х. Например, в аксёновском «Звёздном билете» Галя Бодрова похожа на Брижитт Бардо, в «Братской ГЭС» Е.Евтушенко молодой инженер держит на столе фотку француженки:

«Я себя убеждала: Да что ты!
На столе его, дура, лежит,
Понимаешь, не чьё-нибудь фото,
А французской артистки Брижитт».

А ещё Мишель Мерсье — маркиза ангелов и Катрин Денёв под шербурским зонтиком. Ах да, ещё были мужчины. Например, Ив Монтан. «Когда поёт в Москве Монтан, опустошается студенческий карман, и сокращаются расходы на питанье...» — это пелось на мотив одной из монтановских песен. Или Джо Дассен, который, между нами говоря, был евреем и родился в Нью-Йорке. Но нам он казался воплощением подлинного парижского стиля. И кто знает, если бы он пел по-аглицки, появился бы он на советском ТВ и в советской прессе? А Бельмондо? Его имя стало в СССР синонимом мужественности и брутальной сексуальности, исключающей привычную красоту. А комики — Луи де Фюнес, Пьер Ришар, Бурвиль, Фернандель? Фантомас разбушевался! Ну и, разумеется, Франция — Родина самых любимых героев, я б сказала, русских народных героев — Д`Артаньяна и трёх мушкетёров. Для детей и подростков они были роднее Тома Сойера и Оливера Твиста, а также героев Фенимора Купера и Вальтера Скотта. Д`Артаньян всегда был популярнее Айвенго и Робина Гуда вместе взятых. А ещё я помню, как по ТВ в 1980-е годы без конца крутили французские сериалы про композиторов и писателей. Лично мне особо запомнился сериал про Вольтера, который показывали летом 1984 года. Именно там я впервые увидела Фридриха Великого. (Недавно узнала, что в советском прокате это называлось «Вольтер. Дьявол во плоти», а как там у них — не знаю).

Ив Монтан.

И вот эта красивая любовь Высоцкий-Влади, Москва-Париж. Будь она английской подданной, это не выглядело бы для нас так шикарно и так символично. И — так дозволено! Любить французское — это было чем-то оправданным, возможным, почти правильным. Это уже не то классическое низкопоклонство перед Западом, как если тосковать по США, это — иное. Увидеть Париж и умереть. Почему бы нет? Лямур ту жур — это вам не ай лав ю, а Мирей Матье — это далеко не Аманда Лир. Потому что первая — дочь французского народа, а вторая — символ бездуховной поп-культуры. И Эдит Пиаф — это вам совсем не то, что сёстры Бэрри! И вообще, как пела одна культовая рок-группа моей юности:

«Ален Делон говорит по-французски...
Ален Делон не пьет одеколон
Ален Делон пьет двойной бурбон».

А в это время по ТВ активно пиарили ещё одну дочь французского народа — Патрицию Каас, девушку с нордическим лицом и фламандской фамилией.